Два детских рассказа про жалость

[xmasundel]

Лет 10-12 было Ване — завелась у них кошка в доме. Пушистый грациозный зверек. Ласковая была. У-умница. Души они с Ваней друг в друге не чаяли.

И вот же — появилась у кошки за ухом маленькая плешинка и растет день ото дня. Лишай. И кошка-то чувствует, что что-то неладно — винова-ато так смотрит и будто дичится — на руки не идет. Что делать?


Завернули Ваня с отцом любимицу в одеяло, в сумку посадили и — к ветеринару. А та-ам — контора писчая: у нас, говорят, эпидемия, лекарств не хватает, а потому, согласно циркуляру какого-то там ГОРГОСЗВЕРЗДРАВа, вы кошку обязаны сдать.

«Папа, как это «сдать»?» — с замирающим сердцем, чуя неладное, тормошил отца Ваня. Но отец лишь угрюмо молчал — что же мог он поделать? Циркуляры — они и людей пожирают бесследно, не то что там кошек. И — глазом моргнуть не успели — схватили ветеринары любимицу и — за решетку. Клетка была там такая с подлежащими действию циркуляра кошками. Ваня рванулся за ней, как безумный. Но тут заорали: «Гражданин, уберите ребенка!» И отец потащил его прочь. Уже были в дверях, да Иван обернулся, и кошка, поняв, что бросают ее, ТАКИМИ глазами в глаза его, полные слез, посмотрела и ТАКОЙ издала по-человечьи нечеловеческий крик, что снизойди на нее в тот миг дар речи, ничего не смогла бы она изобразить выразительней этого крика. Полумертвого, притащил его отец домой, и закрывшись в своей комнате, рыдая в подушку, думал маленький Ваня о том, сколько же боли может вместить живая душа, пускай и кошачья. И зачем это так — столько боли? И долго еще после наворачивались у Вани на глаза слезы, когда он видел на улице кошку. И хочет, было, подойти и погладить, да комок подкатит к горлу и — не может. Потому что знал Ваня — такой уж не будет. И никогда не было у него больше кошки.



II

А еще вот, когда был уж постарше, жила у них в доме дворничиха без мужа, но с сыном. Так себе жили — на деньги-то дворничьи не разживешься. Да и мужика в доме нет. Сына ее, Витьку, Ваня привечал. Сладости всякие носил, пироги, что мать пекла. Разговаривал с ним — дружили они. Витька был паренек ничего, только больно уж тихий и маленько «с приветом» — вроде как убогий какой. Никто с ним не дружил, только травили — дети-то злы. И на Ваню косились из-за того, что тот с ним цацкался. Витька, хоть и обзывали его «дураком», понимал и принимал ванину доброту и к Ване привязался очень — стыдливо и трогательно, как девчонка.

Однажды вышел Ваня во двор, а мальчишки опять Витьку травят — загнали в канаву, вырытую посреди двора, и комьями земляными в него бросают. И ржу-ут — весело им. Увидел это Ваня, и вдруг такое его зло взяло — но, почему-то, не на мальчишек за их подлое паскудство, а на Витьку: чего он сжался там, как мышь, в этой яме, и пальцем боится шевельнуть? Взял бы да и бросил в них тоже комком поувесистей — знали бы! А мальчишки заметили Ваню, что он просто так стоит, и орут: «Чего ты, Ванька, просто так стоишь? Давай, тоже бросай! Ссышь, что ли?» И — сам он не знал, как это рука у него поднялась — поддавшись злобному угару мальчишечьей стаи, подхватил Ваня комок и бросил. Так просто бросил, не целясь, для смеха, вроде как. А Витька возьми в этот момент да и подними голову, и прямо в его искаженное плачем лицо влетел ванин комок. Мальчишки дико заржали во славу Вани, а Витька, вдруг перестав плакать, выпрямился во весь рост и, повернув к Ване грязное от слез и земли лицо, посмотрел на него ТАКИМИ глазами... Столько обиды было в том взгляде, такое горькое разочарование, что всех сладостей мира не хватило бы, чтобы хоть немного их подсластить. У Вани похолодело сердце — он понял всю страшную необратимость случившегося, и опустив голову, резко повернулся и пошел прочь под восторженный рев ничего не понявшей мальчишечьей толпы. У него было чувство, будто он убил Витьку. Потом долго, мучимый совестью и жалостью, боялся выходить на улицу — не было у него духу посмотреть Витьке в глаза. Наконец, собрав волю в кулак, тысячу и один раз пережив все в воображении своем, как побитая собака, пошел мириться. Чуть жив от волнения, подошел к обитой облезлым дерматином двери, постучал. Дверь распахнулась, и уж готовые было сорваться с ваниных губ слова примирения и мольбы о прощении застряли у него в горле — перед ним предстал незнакомый мужик, большой и небритый, и, дохнув на него перегаром спросил: «Тебе чего, сынок?» — «Ви... Витю,» — заикаясь, ответил Ваня. — «А-а... Да уж оне и не живуть здесь. Уехали в дяревню. Насовсем. Я заместо них дворником.»

Так и остался Иван со своей болью. А Витька, надо понимать, со своей. И когда думал Иван о витькиной боли, его собственная удваивалась — так и побежал бы в ту деревню прощенья просить. Да куда там — поздно.

И невзлюбил с тех пор Иван похвалу толпы. Он знал, что за ее восторженно-поощрительным воем всегда — чье-то перекошенное обидой и плачем, перепачканное землей лицо.

Есть данные автара:
родился 19 января 1954 в Оренбургской области, детство провёл в Самаре, служил в СА, учился на экономическом факультете МГУ. Несколько лет работал на Севере.
С 1991 года живет в г. Беэр-Шеве в Израиле.

(с) Еврей, в общем. Прикольно! я что-то спёр у еврея!

[_Nova]

Зря ты так....хотел поблагодарить,но твой копирайт испортил всё мнение....